какую реку протекающую по воронежской области древние греки называли танаис

Река Танаис

Евграф Петрович Савельев
АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ ДОНА. Выпуск ІI-й
ГОРОДИЩА ДЕЛЬТЫ ДОНА.
I. Река Танаис

Река Дон у некоторых древних писателей называлась Амазонием, так как по преданиям, записанным греческим историком Геродотом в V веке до нашей эры, а также и другими, на берегах Меотийского моря (Азовского) и по нижнему Дону жили когда-то воинственные женщины амазонки.

Первоначальное их пребывание было на берегах Термодонта, по всей вероятности реки Гелиса, нынешнего Кизил-Ирмака в Малой Азии, на южном берегу Чёрного моря; часть из них, после жестоких битв попав в плен к грекам, была отправлена на трёх кораблях в Элладу, но по дороге перебила всю корабельную охрану и после долгих блужданий по Чёрному морю высадилась в земле скитов (скифов), в местечке Кремны, на берегу Азовского моря. Отсюда, как говорит Гелланик, современник Геродота, амазонки нападали на соседние прибрежные народы и даже доходили до Аттики (Греция).

На ведическом санскрите: Амога — amogha — сильная, неослабевающая; Азва — azva — кобыла, лошадь. Азу – Azu (от «az») — быстро движущийся, быстрый (конь). Возможно, из слов: Амога — «amogha» + Азу – «Azu» + «kа»-как = «неослабевающая, как лошадь»; «быстрая, как кобыла» (Амога-Азу-ка = Амазонка).

Пусть это будет миф, пусть это легенда, но нужно заметить, что позднейшие научные исследования показали, что в основе каждого мифа, каждой легенды заложена доля истины. Скифы пришли в современную южную Россию из Азии за ХV веков до нашей эры (Геродот). Гордый, свободолюбивый и воинственный народ Сарматы явился в нынешнее Задонье также из Азии, Мидии, по призыву скифов, для защиты их от врагов. Народы эти были родственные и говорили одним языком, но только на разных наречиях. Скифы были земледельцы, сарматы все — воины, даже женщины, они были хорошие наездницы и сражались вместе с мужчинами. Женщины у сарматов были в почёте и даже пользовались некоторым господством. Так отмечают древние писатели.

В осетинском языке, сохранившем древние арийские корни, собственно иранского языка пехлеви, слово дон означает воду, а дан — реку. Ко всем названиям рек Осетии прибавляется „дон”: Ар-дон и др. (Исследование Н. Зейфлица. „Сборник сведений о Кавказе”, том ІІ, 1872 г.) Осетинский язык не относится к Индоевропейским языкам.

Скифский язык. Танаис — слово не греческое, а арийское и принятое греками от живших по этой реке народов Танаитов.

Давать обет целомудрия воинам, посвятившим себя военным подвигам для достижения какой-либо идеи есть высшая добродетель древнего днепровского и донского казачества. Отправляясь в поход против неверных, с целью отмщения за их нападения, разорения и на выручку братьев, томившихся в неволе, казачество давало обет целомудрия и трезвости и свято исполняло его. Это воздержание имеет не только физиологическое, но и, главным образом, морально-психическое значение. Целомудренный и трезвый человек тверд в своих убеждениях, упрям и настойчив. Только такие люди достигают заветной своей цели, а не пьяницы и развратники. Если же такие люди действуют в массе, объятые одной идеей, то такой военный строй подобно урагану может сокрушить все на своем пути. Таков был весь народ Сарма (Сарматы), древние насельники Дона, и родственные им Парфяне, от греческого парфенос — девственный. Следовательно, легенда о Танаисе, написанная Плутархом, метко и ярко рисует древних насельников Дона.

Ещё задолго до появления греков на реке Танаисе, финикийцы, имевшие уже сильный торговый флот, заходили в Чёрное (Асканское — Негостеприимное) море и доходили до той дальней восточной „земле”, куда их, как и позднее греков, привлекала молва о золотых россыпях и о богатстве далеких гиперборейских стран. (Гиперборея в античной литературе) В этих странствованиях финикийцы из Чёрного моря заходили в Азовское и по Маныческому проливу появлялись в Каспийском море, заходили в устья Волги и Урала, куда действительно из стран Приуральских могло доставляться золото. Из этих же стран они могли вывозить медь и другие металлы, а также мёд, воск, рыбу, какой нет в других морях, например — красную рыбу, пушной товар и хлеб.

Нужно заметить, что уровень Каспийского моря в то отдаленное время был гораздо выше современного, Волга, Урал и Дон были полны в берегах, ограничивающих их долины, а Азовское море доходило до устья реки Манычи, а в ранний период — до устья Северного Донца, т.е. до нынешней Кочетовской станицы. С течением веков дельта Дона постепенно заносилась песком и илом многоводной реки, и Каспийское море шаг за шагом отступало на запад. К VІІ веку до нашей эры Азовское море доходило до места, лежащего немного выше нынешней Елизаветовской станицы.

Древние писатели говорят также о плаваниях по Чёрному морю карийцев, живших в Карии, на западном берегу Малой Азии, и бывших то союзниками, то соперниками финикиян.

До ХІІ века до нашей эры, проливами, ведущими в Чёрное море, владели трояне. Их поддерживали родственные им народы Малой Азии и европейского побережья Франции. Началась ожесточенная борьба за обладание этими проливами между голийскими и ахейскими пришельцами с Троядой, окончившаяся в 1184 г. до нашей эры падением и разрушением Трои. Нельзя допустить, чтобы греков в этой борьбе не поддерживали финикияне, имевшие уже с ХІІІ века до нашей эры многие колонии на островах и берегах Эгейского моря и стремившиеся проникнуть в северные моря. Допустить противное, значит признать беспричинную борьбу народов всей Эллады с народами малоазиатского побережья и Фракии. Греки не имели ещё торгового флота, а потому борьба за проливы для них была ещё бесполезна. Подстрекателями в этой борьбе, надо признать, были финикияне. Это несомненно, так как после падения Трои финикийцы, а за ними и карийцы, стали уже появляться в северных морях.

Похищение Прекрасной Елены Парисом, если это было, явилось только предлогом давно назревшему вопросу.

Виллуша (Троя) и Миллаванда (Милет) против Хеттского государства 1350-1300 гг. до н.э.

Мореходство у греков развивалось постепенно и достигло значительных размеров только в VІІ и VІ веках до нашей эры. Город Милет, на карийском побережье Малой Азии, сделался центром торговли. Его флот посещал все берега Средиземного моря.

На берегах Понта Эвксинского (Чёрного моря) милетцы основали до 70 колоний, из которых известны: Синоп (Zalpa) — на южном берегу Чёрного моря, Фазис и Диоскурий — на восточном; Пантикапея (ныне Керчь), Нимфея, Керкинитида (ныне Евпатория), Феодосия и Ольвия — на северном.

Колонии дорян: Гераклия Понтийская, Херсонес Таврический и др. Йонийские: Фанагория и др. — на Таманском полуострове. О финикиянах и карийцах уже не было слышно, их вытеснили греки. Пантикапея, как расположенная при Керченском проливе (Боспоре Киммерийском), близ нынешнего Керчи, держала в своих руках всю хлебную и рыбную торговлю восточной половины Скифии и Сарматии. Реки Танаис и Волга представляли удобный путь для привоза продуктов из северных и восточных стран.

Таманский полуостров представлял из себя группу островов между рукавами Гипаниса (Гупанис, Кубанис, Кубань); там находились торговые города: Фанагория, Кепы, Гермонасса, Коркондама, Киммерион, Ахилеон, Апатурон и др. Несколько южнее, на берегу Понта Эвксинского, у старого устья Кубани, ныне Кизилташский и Бугазский лиманы, лежала гавань Синдов или Индов и известный в древности своей высокой восточной культурой порт Индика или Синдика. Развалины этого города теперь покоятся под холмом, поросшим бурьяном и кустарником. Наши „ученые” археологи не раз без внимания проходили этот холм мимо и старались где либо ограничиться ничего не стоящими раскопками и потом прокричать в специальных журналах о найденных ими предметах древней культуры, а между тем эта мощная культура и до сих пор покоится под незамеченными ими холмами.

Основание Пантикапеи (Керчь) относят к 511 году до нашей эры, то-есть к промежутку между походом Дария в Скифию и разрушением Милета персами в 494 году.

В V веке до н.э. Пантикапей уже стоял во главе союза боспорских греческих городов, носившего общее название Боспор (от бос — бык и порос — проход, бычачий проход или брод; Киммерийский — так назывался у греков Керченский пролив. В 438 году до нашей эры один из боспорских князьков, именем Спартак, соединил под своею властью оба берега Боспора и таким образом положил начало Боспорскому царству, просуществовавшему до конца ІІ века до нашей эры, а потом пришедшему в упадок и покоренному Митридатом, царём Понтийским.

Источник

bahmanjon

Бахман-яшт

Попробуем теперь объяснить природу смешения Дона и Сырдарьи в одном образе Танаиса.

Сведения, что об одной, что о другой реке попадают к грекам довольно поздно. От начала активной колонизации Северного Причерноморья (VII в. до н.э.) до основания, наконец, в устье Дона города Танаис (кон. III в до н.э.) прошло более 400 лет. Азовское море было столь непохоже на привычное грекам море (θάλασσα), что обычно называлось «озером» или даже «болотом».

О реках Средней Азии Геродот имел крайне приблизительные сведения, по сути, ему был известен только так называемый «Аракс», в общих чертах соответствующий Амударье (известной позднее как Окс). И это уже было большим прогрессом: его предшественник Гекатей Милетский (550 – 490 гг. до н. э.) только-только начал вводить в древнегреческий кругозор сведения о западном побережье Каспия и ничего не знал даже о закаспийском Араксе.

Предпосылки к отождествлению с Танаисом реки в дальних северо-восточных пределах Ойкумены появились, как только к грекам стали поступать сведения о Сырдарье и коренятся они в древнегреческой картине мира.

Мы привыкли смотреть на карту «сверху», где местность открывается нам во всей пространственной полноте. Центр карты обычно соответствует центру интересующей карту местности. Архаические греки (как и все остальные древние народы с географическими познаниями) осмысляли мир иначе – в виде Земного Круга (Γῆς περίοδος), окружающего «наблюдателя», который резонно полагал, что находится в его центре. Этот круг делился на сектора в соответствии с наблюдаемым движением Солнца и понятиями сторон света. Зачастую каждый сектор характеризовался населённым одним народом. В такой картине мира было естественно сливать все объекты выделяемого сектора в некое единство.

Посмотрим, что видели греки, смотря на восточную часть мира из района Эгейского моря.

В единый образ «Кавказа» сливались горные системы Азии, уходящие далеко на восток. Северный сектор занимали скифы над Понтом (Чёрным морем). На северо-востоке текла большая река Танаис, которую точно так же можно было продолжать дальше по мере того, как к грекам из Персидской державы стали поступать сведения о пограничной реке между царством Ахеменидов и «скифами». При секторальном мышлении Танаис идеально подходит в качестве границы Скифии (причисляемой к Европе) и Азии (подчинённой персам).

Если Геродотов сугубо локальный Меотийский Танаис не претендует на то, чтобы служить границей Европы и Азии (такой границей у Геродота является Фасис в Колхиде, то есть современная Риони), то Ктесий, который впервые упоминает понятие о Танаисе как о такой границе, говорил, прежде всего, уже о Танаисе-Сырдарье. Его сведения, черпаемые, несомненно, от персидских информаторов, сообщают о Ниле и Танаисе как о крайних пределах именно Азии. Эта Ктесиева Азия, видимо, просто-напросто тождественна державе Ахеменидов, а две великие реки очерчивают её границы. Европа «за Танаисом» – это «не-Азия», примыкающая к Азии=Персидскому царству с севера (и северо-запада, если брать другие границы). За Танаисом жили «скифы»-кочевники, не подчинявшиеся власти Ахеменидов.

После того как греки сами расселились по Азии, помимо инерции секторального мышления с центром в Элладе, на отождествление Дона и Сырдарьи работала неспособность оценить расстояния в нехоженой местности, то есть недостаток абстрактности мышления. Ведь если путь по Азии вдоль «Кавказа» можно было померить и оценить, то расстояние между Кирополем (Ходжентом) на Танаисе и устьем Танаиса в Меотиде никто не мерил «ногами». Дальние расстояния в «неизвестных» краях довольно естественно преуменьшаются в человеческом сознании. (Можем сравнить, насколько хорошо мы оцениваем расстояния на знакомой местности и по знакомым маршрутам и как расплывчато наше представление о расстояниях между двумя объектами в краях, где мы никогда не бывали. Москвичу может казаться, что Тверь от Москвы – это довольно далеко, а Новосибирск и Омск – где-то там в Сибири рядом). В результате расстояния по Скифии в представлении древних греков резко «схлопывались» и спутникам Александра, достигшим Сырдарьи, казалось, что они практически у Меотиды.

Возможно, то же самое казалось Дарию Великому, который пошёл в поход на понтийских скифов и, судя по рассказу Геродота, форсировал Танаис. Дарий мог намереваться захватить всю страну, лежащую к северу от Ахеменидской империи, с выходом в Согдиану и Бактрию – для чего, возможно, и повелел сжечь через 60 дней мост через Истр (Дунай), по которому он переправился в Скифию. Несмотря на то, что центр мира для Дария располагался куда восточнее и устье Дона и Сырдарья должны были располагаться в удалённых секторах персидского «круга земли», фактор «схлопывания» расстояний в далёких неизведанных краях мог действовать и на него. Кроме того, Дарий мог опираться непосредственно на географические построения греков – вспомним посланную им экспедицию Скилака.

В этой связи стоит, однако, заметить, что Танаис у Геродота не являлся ещё «концептуальной» рекой Скифии и тёк с севера, так что вполне возможно, что Дарий форсировал Северский Донец, а не Дон (впрочем, возможно, Донец Геродот отделял от Дона, называя его Сиргисом). Зато интенсифицировавшиеся в результате этого похода контакты со скифским миром могли привести к получению сведений о том, что основное течение могучей реки Танаис направлено с именно востока, что стало общим местом после Геродота. Эти данные могли стать достоянием и персов, и греков (которые также принимали участие в походе), синтезировавшись в образ непрерывной северной реки.

Другой фактор отождествления Дона и Сырдарьи – это, безусловно, сам Скифский мир. Удивительное культурное единство сформировавшегося в VII в. мира кочевников евразийских степей простиралось от Дуная и до неведомых тогда Монголии и окраин Китая и было фактом как для греков, так и для персов, которые знали всех кочевников под именем saka-. Это единство не могло не поражать более южные народы, привыкшие к относительно «компактным» странам (др.греч. ἔθνοι, др.перс. dahyu) и локальным границам расселения племён. Единство было, видимо, совершенно реальным не только в культурном плане: язык и этническая основа скифов-саков на всём пространстве степей, возможно, вплоть до юэчжей, были ещё крайне схожими. Наоборот, сарматы, скорее всего, выглядят вторичными вторженцами из более южных районов Средней Азии, начавшими теснить и раскалывать географически изначально единый скифский мир.

Когда воины Александра увидели на берегах Сырдарьи «тех же самых» скифов, что и в Причерноморье, они «не могли ошибиться», признав в Сырдарье великую реку Скифии, текущую с востока.

Славянское Донъ явно находится в ряду других «сарматских» гидронимов Причерноморья, вытеснивших раннеантичные скифские названия: Дънѣпръ (из чего-то, что дало греч. Δάναπρις, впервые в Перипле, II в. н.э., вм. Βορυσθένης, возможно, через среднеиранскую сарматскую форму dānu.drājaŋha. huuarə.barəzaŋha. (Y 60.4) – «на ширину земли, на длину реки, на высоту солнца», где dānu.drājaŋha. глоссируется сред.перс. r ō d-dranāy «в длину реки».

А также это название упоминается как поток-преграда, сложный для пересечения из-за своей глубины: pairiϑβō. bauuaiti. paṇtā̊. təm. yim. d ā nu š. apaiiāiti. jafra. frabuna. taciṇtiš. hāu. dit̰. aēuuō. apairiϑβō. yō. vaiiaoš. anamarždikahe. (Aog. 77) – «Проходимым бывает путь, который преграждает Река, вытекающая из глубин, но не проходим тот, что принадлежит немилосердному Вайю» (dānu- здесь мужского рода). За пределами Авесты это слово известно исключительно в скифском и сармато-осетинском, где стало нарицательным для ‘воды’ и отложилось в гидронимах рек Северного Причерноморья.

Архаичность этого слова для Авесты, представление о глубоком Дану как о преграде, сравнимой с посмертной преградой на драматичном пути души, и наоборот, широкое употребление слова в мире ираноязычных кочевников – всё это как будто указывает на возможность того, что «скифы» Сырдарьи и/или персы могли называть Сырдарью *Dānu-. Особенно рьяно защищал такую интерпретацию Абаев (Абаев В.И. Скифский быт и реформа Зороастра – Избранные труды. Религия, фольклор, литература – Владикавказ, 1990, стр. 31), писавший прямо, что авест. dānu – это именно Сырдарья, длинная пограничная со скифским миром река, а не ‘река’ вообще.

Аргументацию Абаева вряд ли можно назвать безупречной: слишком архетипичен и мифологичен авестийский dānu-, чтобы быть названием конкретной реки. Апелляция к скифам также слабо достоверна – скифский комплекс, выводимый широкими мазками учёным из Авесты, в принципе представляет собой, скорее, исследовательское преувеличение. Кроме того, нет никаких положительных данных, что «скифы» Сырдарьи называли эту реку именно dānu- (ср. известие в предыдущем посте, что местные скифы называли Яксарт Silis). Греческий Τάναϊς-Сырдарья вряд ли может служить свидетельством, поскольку это собственно греческое образование на основе скифского корня с греческим суффиксом.

Положим, греки, достигшие Сырдарьи или прослышавшие о ней, узнали, что местные называют реку словом dānu-. Как они смогли интерпретировать его именно как Τάναϊς в собственном языке, а не заимствовать dānu- заново, возможно, в отличающейся форме? Это предполагало бы хорошее знакомство интерпретатора со скифским языком Северного Причерноморья, что маловероятно.

Куда проще предполагать, что имя Τάναϊς появилось у греков единожды, в Северном Причерноморье, а потом уже переносилось ими на другие реки в соответствии с их географическими умозрениями – ровно как «Кавказ» или «Тавр». Тогда посредство скифов или персов в именовании Танаисом Сырдарьи просто избыточно.

Имя Τάναϊς несёт отпечатки специфичности языка причерноморских скифов. Прежде всего, это начальное *t-, резко отличающееся не только от авест. dānu-, осет. дон и поздних сарматских названий Днепра и Днестра, но и от нынешнего названия Дона. Оно именно раннее скифское, попавшее однажды в греческую традицию через Геродота и с тех пор воспроизводившееся исключительно по письменной традиции. Так, турец. Tın или Ten (Tän) воспроизводит генуэзское название Tana, как называлась и колония Генуи, которую после захвата её турками сменил Азов. Несомненно, это название восходит к «классическому» имени Дона – Τάναϊς, лат. Tanais. Там же корни реки Танаквисль из «Круга Земного» Снорри Стурлусона (др.исл. Tanakvísl, «рукав Тана»). Наоборот, у народов, знакомившихся с Доном без посредства Геродота, мы видим более позднее название – ср. в др.венг. хронике Ethul id est Don – сарматского происхождения.

Видимо, замещавшие скифов сарматы смогли легко «пересчитать» фонематически скиф. *tānu- в своё *dānu-. Собственно, глухой звук на месте общеиран. *d- = праИЕ *d- совсем нередко обнаруживается в греческих заимствованиях именно из раннего скифского (ср. интерпретации имени прародителя скифов Таргитая (Ταργιτάος) через *darga- «длинный»). Крайне периферийный иранский язык причерноморских (только ли?) скифов мог сохранять такие глубокие архаизмы как глоттализованный глухой *t’, ставший непридыхательным звонким *d во всех остальных индоиранских и большинстве ИЕ.

Далее, Τάναϊς вряд ли восходит непосредственно к *t’ānu- = *dānu-. Либо это адаптация родительного падежа *dānauš, либо вообще образование на основе *dānau̯a (> др.греч.*ΤάναF-ις). Как известно, данавы – это имя враждебных существ в Авесте и Ведах, связанных, видимо, с dānu-. В Авесте в двух их всех трёх упоминаний данавов (Yt 13.37, Yt 5.73) эти враги именуются tūra- «туранцами». Всё это служит Абаеву подтверждением того, что эти враги – туранцы-скифы с Дану-Сырдарьи. Проблематичность отождествления «туранцев» со скифо-саками обсуждалась в другом месте, здесь же стоит отметить, что данавы – персонажи и древнеиндийской мифологии и там они тоже враждебны. Уж индийских демонов-данавов определённо невозможно связывать с взаимоотношениями со скифским миром.

Архетипичность данавов, «духов большой реки», вполне очевидна, но что-то могло побудить скифов назвать их именем Придонье – возможно, как *Dānau̯a-, «страна данавов» (тождество этнонимов и названий стран типичны для древнеиранских языков), которое и отразилось в греч. Τάναϊς. Скифы и правда могли воспринимать данавов как положительных персонажей – и это никак не свидетельствует прямо о взаимозависимости таких представлений с мнением о данавах на юге Средней Азии и в Индии.

Итак, можно сделать вывод, что смешение представлений о Доне и Сырдарье в одном образе великого Танаиса, вопреки Абаеву, коренится в собственно греческих географических представлениях. Несмотря на изначальное скифское название Танаиса, подлинный расцвет в качестве нарицательного обозначения ‘воды’ и компонента многих топонимов западной части Евразиских степей лексема *dānu- приобретает только в сарматскую эпоху.

Источник